Некрасов тема народных страданий

Некрасов тема народных страданий

Тема народных страданий в поэзии Н.А. Некрасова.

Николай Алексеевич Некрасов — великий русский поэт второй половины XIX века. Обращаясь к теме России, Пушкин и Лермонтов видели величие народа, широту русских земель, но для Некрасова Россия — это прежде всего крестьянство, изнемогавшее под гнетом помещиков. Поэзия Некрасова связана с выступлениями народа против своих угнетателей. У Николая Алексеевича главным героем стал мужик — простой русский крестьянин, кормилец. По собственному выражению Некрасова, его Муза — родная сестра крестьянки:

Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную,
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя.
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»

Некрасов сострадает народу, сочувствует ему, жалеет. Сколько боли слышится в стихотворении «В дороге», когда мужик рассказывает поэту о своей жене:

Самому мне невесело, барин:
Сокрушила злодейка-жена.

Много стихотворений Некрасов посвятил простой русской женщине-крестьянке:

Три тяжкие доли имела судьба,
И первая доля — с рабом повенчаться,
Вторая — быть матерью сына-раба,
А третья — до гроба рабу покоряться.

И все эти грозные доли легли на женщину русской земли. Поэт не только увидел тяжелую долю русской женщины, но и рассказал о гордом типе «величавой славянки». Он горевал о ее судьбе, но и гордился ее красотой и силой:

В игре ее конный не словит,
В беде не сробеет — спасет.
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет.

Недаром на похоронах Некрасова две женщины-крестьянки шли впереди всей процессии с венком «От русских женщин».

Тяжелые и мрачные картины народной жизни рисует Некрасов в своих стихотворениях «В дороге», «Забытая деревня» и т.п.:

Умерла Ненила; на чужой землице
У соседа-плута — урожай сторицей.

Некрасов ненавидел самодержавие и любил простой люд. Эти мотивы прозвучали в его стихотворении «Размышления у парадного подъезда», которое не допускали в печать пять лет. Первым напечатал его Герцен в своем журнале «Колокол». В этом стихотворении Некрасов зовет народ «проснуться»:

Где народ, там и стон. Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, —
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил.

Некрасов в своих произведениях не только опирался на русское народное творчество, но и продолжил традиции Радищева, Гоголя, изображая народ реалистически. Использовал он и достижения Тургенева, который в своих «Записках охотника» показал яркие крестьянские портреты. «Орина, мать солдатская», «Калистрат» и другие стихотворения раскрывают духовный облик крестьянина. Поэт поклоняется трудолюбию народа, ценит его смекалку, ум, широту души, но он выделяет и другую сторону — темноту, необразованность, привычку к рабству, холопство отдельных крестьян. Свое стихотворение «Железная дорога» Некрасов посвящает труду крестьян. По мнению генерала, народ — это ничего не стоящие и не значащие создания, животные. Но Некрасов считает по-другому. По его мнению, народ — это создатель, создатель и духовных, и материальных ценностей. Некрасов зовет крестьянство к действию:

Вынесет все — и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.

«Кому на Руси жить хорошо» — это поэма Некрасова о народе. В глазах автора крестьяне — богатыри. В этой поэме Некрасов рассказал о всех сторонах жизни крестьянства; рождении ребенка, крестинах, свадьбе, похоронах, труде, голоде, порке и т.д. Жизнь крестьян бедна и безрадостна. Об этом говорит один из героев, Яким Нагой:

А горе наше мерили?
Работе мера есть?
Вино валит крестьянина,
А горе не валит его?
Работа не валит?

Причина нищеты в том, что за спиной крестьянина стоят три дольщика: Бог, царь и господин. Поэт показывает и слабые стороны народа: смирение, стремление залить свое горе в кабаке.

У каждого крестьянина
Душа, что туча черная —
Гневна, грозна — и надо бы
Громам греметь оттудова,
Кровавым лить дождям,
А все вином кончается.

Некрасов осуждает и холопство. Он дает этому очень точную характеристику:

Люди холопского звания —
Сущие псы иногда:
Чем тяжелей наказание,
Тем им милей господа.

Но все-таки не все крестьяне убогие и забитые. Есть и такие, которым надоело так жить. Эти люди составляют силу народа. Поэт верил именно в таких крестьян.

Многие современники Некрасова писали о народе. Их произведения научили уважать мужиков. Но Некрасов впервые создает произведения не только о народе, но и для народа. Поэт призывает народ к революции, к свержению помещиков. Его произведения — это памятник революционно-демократической поэзии.

Источник

Тема народных страданий в поэзии Н. А. Некрасова

В некрасовской поэзии большое место занимает город. Поэт «мести и печали» очень рано узнал жизнь обитателей «петербургских углов», видел всю безотрадную наготу жизни городской бедноты. Поэт понял, что богатства и красоты города захвачены сильными и сытыми хозяевами земли, отнявшими все радости жизни у тех, кто создавал эти богатства. В городе, смрадном и закопченном, покрытом пеленой гнилого тумана:

Все сливается, стонет, гудет,

Кто-то глухо и грозно рокочет,

Словно цепи куют на несчастный народ.

Некрасов глубоко чувствует и тонко подмечает красоту городского пейзажа. Прекрасен город зимой, когда:

Улицы, зданья, мосты

При волшебном сиянии газа

Получают печать красоты.

Но бедняку, замерзающему в суровую стужу, не приходится любоваться красотой зимы, когда

Мрут, как мухи, извозчики, прачки,

Мерзнут дети на ложе своем.

Поэтому чаще Некрасов рисует унылый пейзаж:

Грязны улицы, лавки, мосты,

Каждый дом золотухой страдает;

Тротуаром идущий народ.

Зорким глазом поэт видит солдата, несущего детский гробик и сурово плачущего, голодного, босого, оборванного бедняка, укравшего калач:

Закушенный калач дрожал в его руке;

Он был без сапогов, в дырявом сюртуке;

Лицо являло след недавнего недуга,

Стыда, отчаянья, моленья и испуга.

Нищие, ремесленники, голодные дети, писатели, умирающие в больницах для бедных, нескончаемой вереницей проходят перед нами в «городских» стихах Некрасова.

В одном из ранних стихотворений «Еду ли ночью по улице темной» (1847) Некрасов суровыми словами рассказывает об одной из таких драм: в семье голодного бедняка умер ребенок, и мать, чтобы накормить мужа и купить гробик ребенку, пошла на улицу.

Город с его социальными контрастами Некрасов назвал «роковым», и забыть о нем никогда не мог.

Сам поэт свое обращение к народу объясняет так: «Каждый писатель передает то, что он глубоко прочувствовал. Так как мне выпало на долю с детства видеть страдания русского мужика от холода, голода и всяких жестокостей, то мотивы для моих стихов беру из их среды».

Страшную тяжесть подневольного труда Некрасов изобразил в поэме «Кому на Руси жить хорошо». Крестьянин Яким Нагой гневно отвечает барину, упрекнувшему мужиков в пьянстве:

Нет меры хмелю русскому!

А горе наше меряли?

Как из болота волоком

Крестьяне сено мокрое,

Спасаясь от голода, крестьяне уходят из деревень на заработки, но их положение от этого не улучшается. Вчерашний пахарь становится бурлаком, который «шагает под ярмом не краше узника в цепях», или рабочим, и тогда его грабит и сечет «начальство», и по-прежнему «давит нужда».

Жизнь и труд бурлаков Некрасов видел с детства, ребенком он слышал их песни-стоны. В автобиографической поэме «На Волге» он описал то, что потом всю жизнь «забыть не мог»:

Почти пригнувшись головой

К ногам, обвитым бечевой,

Обутым в лапти, вдоль реки

Ползли гурьбою бурлаки.

Когда бы зажило плечо,

Тянул бы лямку, как медведь,

А кабы к утру умереть –

Так лучше было бы еще.

Еще мучительнее труд и жизнь крестьянки. О ее горькой доле Некрасов рассказал в таких произведениях, как «В полном разгаре страда деревенская», «В дороге», поэмах «Мороз, Красный Нос», «Кому на Руси жить хорошо».

Мне кажется, что это лучшие стихи, посвященные безысходности доли русской женщины-крестьянки, говорящие о ее горькой и многострадальной судьбе:

Не мудрено, что ты вянешь до времени,

Все выносящего русского племени,

Женщина-крестьянка испытывала не только социальный гнет, но и бытовой. Вот как об этом он написал в поэме «Мороз Красный нос»:

Три тяжкие доли имела судьба.

И первая доля: с рабом повенчаться.

В стихотворении «В дороге» Некрасов показал историю жизни простой крестьянки, воспитанной в барской семье, и по прихоти барина отданной за мужика, на горе мужу и на свою погибель. Однако, еще тяжелей судьба детей, замученных в фабричной неволе. Из дома детей гнали забота и нужда, на фабрике их ждал изнурительный непосильный труд. Этим маленьким каторжникам Некрасов посвятил стихотворение «Плач детей». Жалобы детей остаются без ответа:

Бесполезно плакать и молиться,

Колесо не слышит, не щадит,

Источник

Тема страданий народа в лирике Н. А. Некрасова

…Увы! пока народы
Влачатся в нищете, покорствуя бичам,
Как тощие стада по скошенным лугам,
Оплакивать их рок, служить им будет муза…
Некрасов. Элегия.
По признанию самого Некрасова, главной темой его творчества всегда являлась тема русского народа, его страданий и его горестной судьбы. Можно сказать, что стихи Некрасова, посвященные теме народного страдания, наполнены печалью, стонами, слезами народа:
Волга! Волга! Весной многоводной
ты не так заливаешь поля,
как великою скорбью народной
переполнилась наша

Но убивают ее не столько эти внешние условия, сколько разочарование и горе, понимание того, что ее жизнь и судьба лишь игрушка в руках барина-самодура.
Стихотворение “Забытая деревня” продолжает тему бесправного положения народа в России и безразличного отношения к нему со стороны помещиков. Три незначительных события в жизни крестьян: попытка получить лес на починку избы, вернуть незаконно отобранную землю, получить разрешение на свадьбу – заканчивается для крестьян трагически. Все ожидания народа связаны с барином, который ассоциируется у них с самим Господом Богом. Но помещик все не едет в забытую деревеньку, поэтому в старой избушке умирает крестьянка, жениха девушки забирают в солдаты, земля остается во владении мошенника.

Помещиков не интересует положение своих крестьян. Некрасов показывает, что им главное – получить деньги и вновь уехать в Петербург проматывать их. Бесправие народа и безнаказанность властей – вот главный лейтмотив стихотворения.
Поэт понимает, что при таком положении дел особенно тяжело приходится русской женщине. По мнению поэта, ей суждены “три тяжкие доли”: “с рабом повенчаться, быть матерью сына-раба, до гроба рабу покоряться”. Горе Орины, матери загубленного царской службой солдата (“Орина, мать солдатская”), старухи, потерявшей своего единственного сына-кормильца (“Деревенские новости”), выражено с огромным сочувствием и состраданием:
Одни я в мире подсмотрел
Святые, искренние слезы –
То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей,
Погибших на кровавой ниве…
С тяжелой участью крестьянских женщин неразрывно связана тема тяжелой доли детей. Некрасов описывает и шестилетнего мужичка “с ноготок”, который вынужден взять на себя заботу о всей своей большой семье и выполнять функции “отца семейства”. Негодование и горе поэта вызывает участь городских детей, вынужденных работать на фабрике наравне со взрослыми:
Где уж нам, измученным в неволе,
Ликовать, резвиться и скакать!
Если б нас теперь пустили в поле,
Мы в траву попадали бы – спать.
В стихотворениях Некрасова все направлено на раскрытие основной темы – темы страданий народа. Даже пейзаж способствует решению этой задачи. Так, например, в стихотворении “Несжатая полоса” дана унылая картина осени, а одна несжатая полоса да умирающий пахарь усиливают общую безысходность.

А в “Железной дороге” картина “славной осени” (“нет безобразья в природе: и кочи, и моховые болота, и пни – все хорошо под сиянием лунным”) дана по контрасту с несправедливостями в жизни людей.
С сочувствием изображая народ, Некрасов с гневным сарказмом обличает виновников народного горя. Это и вельможа, который “не любит оборванной черни”, (“Размышления у парадного подъезда”), и угнетатели народа в “Железной дороге”. Все они грабят, секут, морят голодом простого человека.
Печаль и гнев – вот основные чувства, вложенные Некрасовым в стихи о народе. Поэт видит лишь один путь улучшения жизни русского крестьянина – революционный.

Источник

Тема народных страданий в поэзии Некрасова

Николай Алексеевич Некрасов – великий русский поэт второй половины XIX века. Обращаясь к теме России, Пушкин и Лермонтов видели величие народа, широту русских земель, но для Некрасова Россия – это прежде всего крестьянство, изнемогавшее под гнетом помещиков. Поэзия Некрасова связана с выступлениями народа против своих угнетателей.

У Николая Алексеевича главным героем стал мужик – простой русский крестьянин, кормилец. По собственному выражению Некрасова, его Муза – родная сестра крестьянки:

Вчерашний день, часу в шестом,

Там били женщину кнутом,

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистал, играя…

И Музе я сказал: “Гляди!

Сестра твоя родная!”

Некрасов сострадает народу, сочувствует ему, жалеет. Сколько боли слышится в стихотворении “В дороге”, когда мужик рассказывает поэту о своей жене:

Самому мне невесело, барин:

Много стихотворений Некрасов посвятил простой русской женщине-крестьянке:

Три тяжкие доли имела судьба,

И первая доля – с рабом повенчаться,

Вторая – быть матерью сына-раба,

И все эти грозные доли легли на женщину русской земли. Поэт не только увидел тяжелую долю русской женщины, но и рассказал о гордом типе “величавой славянки”. Он горевал о ее судьбе, но и гордился ее красотой и силой:

В игре ее конный не словит,

В беде не сробеет – спасет.

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет.

Недаром на похоронах Некрасова две женщины-крестьянки шли впереди всей процессии с венком “От русских женщин”.

Тяжелые и мрачные картины народной жизни рисует Некрасов в своих стихотворениях “В дороге”, “Забытая деревня” и т. п.:

Умерла Ненила; на чужой землице

У соседа-плута – урожай сторицей…

Некрасов ненавидел самодержавие и любил простой люд. Эти мотивы прозвучали в его стихотворении “Размышления у парадного подъезда”, которое не допускали в печать пять лет. Первым напечатал его Герцен в своем журнале “Колокол”. В этом стихотворении Некрасов зовет народ “проснуться”:

Где народ, там и стон…

Что же значит твой стон бесконечный:

Ты проснешься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Все, что мог, ты уже совершил,

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?

Некрасов в своих произведениях не только опирался на русское народное творчество, но и продолжил традиции Радищева, Гоголя, изображая народ реалистически. Использует он и достижения Тургенева, который в своих “Записках охотника” показал яркие крестьянские портреты. “Орина, мать солдатская”, “Калистрат” и другие стихотворения раскрывают духовный облик крестьянина. Поэт поклоняется трудолюбию народа, ценит его смекалку, ум, широту души, но он выделяет и другую сторону – темноту, необразованность, привычку к рабству, холопство отдельных крестьян.

Свое стихотворение “Железная дорога” Некрасов посвящает труду крестьян. По мнению генерала, народ – это ничего не стоящие и не значащие создания, животные. Но Некрасов считает по-другому.

По его мнению, народ – это создатель, создатель и духовных, и материальных ценностей. Некрасов зовет крестьянство к действию:

Вынесет все – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

“Кому на Руси жить хорошо” – это поэма Некрасова о народе. В глазах автора крестьяне – богатыри. В этой поэме Некрасов рассказал о всех сторонах жизни крестьянства: рождении ребенка, крестинах, свадьбе, похоронах, труде, голоде, порке и т. д. Жизнь крестьян бедна и безрадостна. Об этом говорит один из героев, Яким Нагой:

Читайте также:  Русские народные пословицы и загадки 2 класс

А горе наше мерили?

Вино валит крестьянина,

А горе не валит его?

Причина нищеты в том, что за спиной крестьянина стоят три дольщика: Бог, царь и господин. Поэт показывает и слабые стороны народа: смирение, стремление залить свое горе в кабаке.

У каждого крестьянина

Душа, что туча черная –

Гневна, грозна – и надо бы

Громам греметь оттудова,

Кровавым лить дождям,

А все вином кончается.

Некрасов осуждает и холопство. Он дает этому очень точную характеристику:

Люди холопского звания –

Чем тяжелей наказание,

Тем им милей господа.

Но все-таки не все крестьяне убогие и забитые. Есть и такие, которым надоело так жить. Эти люди составляют силу народа.

Поэт верил именно в таких крестьян.

Многие современники Некрасова писали о народе. Их произведения научили уважать мужиков. Но Некрасов впервые создает произведения не только о народе, но и для народа. Поэт призывает народ к революции, к свержению помещиков.

Его произведения – это памятник революционно-демократической поэзии.

Источник

Образ музы у Некрасова

Потом уже, спустя поколения, и Тютчев, и Фет заняли свои привычные места, и они оказались властителями думы, властителями формы, но в течение полувека Некрасов на поэтическом троне царил безраздельно. И вот об этом демократическом короле поэтов середины и второй половины XIX века, о Некрасове, пойдет сегодня речь и, собственно, о главной его теме, о теме народных страданий.

Надо сказать, что сам Некрасов не раз в стихах рефлексировал по поводу своего призвания, своей миссии, и использовал для этого вполне привычные для классической поэзии формулы. Прежде всего он использовал для этого образ музы, и мы начнем наш разговор с того, что кратко проследим судьбу этой темы, образ музы и темы народных страданий; как эти, казалось бы, несочетаемые образы и топосы совмещаются в поэзии Некрасова.

Дело в том, что начиная где-то с 1840-х годов высокая и чистая поэзия, поэзия как таковая представлялась русским критикам, читателям да и многим поэтам прежде всего как онтологическая поэзия. Что значит «онтологическая»? Это значит поэзия, которая ориентируется, оглядывается на античные образцы, которая использует условные античные образы, формулы, всевозможные лиры, урны, обращения к музе, статуарные образы и прочее и прочее. И эта поэзия была в течение многих десятилетий, до самых 1880-х годов, в чрезвычайной моде, несмотря на все торжество демократической лирики Некрасова.

Это знаменитое стихотворение, которое знает наизусть множество школьников. Мы тем не менее прочитаем его внимательно, присмотримся к тому, как вводится образ музы в это стихотворение.

Вчерашний день, часу в шестом,

Там били женщину кнутом,

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистал, играя…

И Музе я сказал: «Гляди!

Сестра твоя родная!»

И дальше усиление идет с каждой строчкой: не просто женщину били кнутом, но еще и молодую женщину. Это вызывает двойной шок, а при этом ударное слово, ритмически, интонационно — это слово «крестьянка». И слово «крестьянка» — наверное, одно из первых слов, которое приходит на ум, когда мы говорим о поэзии Некрасова, потому что прежде всего крестьянку и воспел Некрасов в таких поэмах, как «Мороз, Красный нос», в главах «Кому на Руси жить хорошо», в поэме «Русские женщины», в отдельных многочисленных стихотворениях. Недаром ведь одна из самых частотных ассоциаций с Некрасовым — это, конечно, стихи о женщине, которая коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Так вот, «крестьянка» в сильной позиции.

И дальше еще сильнее: «Ни звука из ее груди», то есть не просто идет экзекуция крестьянки, но та еще и героически терпит и протестует молчаливо. И еще сильнее: «Лишь бич свистал, играя». Это уже символический бич, который напрашивается на обобщение, который как бы свистает, играя, над всей Россией. Не прямым ходом Некрасов объявляет об этом, а ритмическим и интонационным нагнетением. И еще один обрыв, контрастный: «И Музе я сказал: «Гляди! // Сестра твоя родная!»» Так очень коротко, емко, лаконично Некрасов производит присягу на всю жизнь. Отныне его муза — это сестра мучимой крестьянки. Эта муза посвящена страдающему народу.

И это не иронический ход. Музу Некрасов понимает здесь всерьез. Мы в этом убеждаемся, когда, пробежав глазами или прочитав все собрание его главных и избранных стихотворений, доходим до конца, и вдруг убеждаемся в том, что некая поэтическая биография Некрасова описала круг и он успел перед самой смертью написать стихотворение, явно отсылающее к тому, одному из первых, инициационных стихотворений, тех стихотворений, в которых Некрасов дает клятву служить народу.

Это почти через 30 лет написанное стихотворение, последнее, оно печатается во всех собраниях последним, предсмертное, 1877 год — «О Муза! Я у двери гроба…».

Пускай я много виноват,

Пусть увеличит во сто крат

Мои вины людская злоба —

Не плачь! Завиден жребий наш,

Не надругаются над нами:

Меж мной и честными сердцами

Порваться долго ты не дашь

Живому, кровному союзу!

Не русский — взглянет без любви

На эту бледную, в крови,

Кнутом иссеченную Музу…

То есть та крестьянка в самом начале поэтического пути Некрасова и муза, которая призвана стать сестрой этой крестьянки, отыгрывается в последнем стихотворении. Вот она, кнутом иссеченная муза. Она прошла с Некрасовым рядом все эти годы.

Некрасов эти обвинения знал и никогда не замалчивал вот эту свою сложную и противоречивую репутацию. Он играл с ней, он отвечал, и отвечал очень гибко, очень тонко. И вот «Пускай я много виноват, // Пусть увеличит во сто крат // Моей вины людская злоба». Но даже дело не в том, что он жертва клеветы, нет, а в том, что не в нем дело. Дело не в его вине, дело не в его несоответствии высокому идеалу. Он сам многократно сознавался в своем несоответствии. Чего стоит любимейшее стихотворение русских читателей «Рыцарь на час», покаянное, с обвинениями в свой адрес. Но дело не в этом.

Дело как раз в этой самой музе. Муза Некрасова всегда была верна в своем предназначении. Где было единство, непротиворечивость, так это в пути его музы. Он всегда воспевал народ. Он всегда сострадал ему. Он всегда претендовал на полную эмпатию, на поэтическое слияние с мужиком-страдальцем и всегда переживал его беды. Это тема, от которой Некрасов никогда не отступался, и верность этому пути, замкнутость его, единство этого пути — вот что празднует это предсмертное стихотворение, замыкая эхом то, еще первоначальное, инициационное стихотворение 1848 года.

Непушкинская муза

И надо взять еще одно, чуть позднее написанное, программное стихотворение Некрасова, тоже очень важное. Называется «Муза», 1851 год. И это стихотворение явно перекликается с онтологическим стихотворением Пушкина 1821 года, которое тоже прочитаю. Затем мы посмотрим, как Некрасов отталкивается от этого стихотворения Пушкина.

У Пушкина тема музы развернута следующим образом:

И семиствольную цевницу мне вручила;

Она внимала мне с улыбкой, и слегка,

По звонким скважинам пустого тростника

Уже наигрывал я слабыми перстами

И гимны важные, внушенные богами,

И песни мирные фригийских пастухов.

С утра до вечера в немой тени дубов

Прилежно я внимал урокам девы тайной;

И, радуя меня наградою случайной,

Откинув локоны от милого чела,

Сама из рук моих свирель она брала:

Тростник мой оживлен божественным дыханьем

И сердце наполнял святым очарованьем.

Стихотворение Пушкина написано шестистопным ямбом, с попарной рифмовкой, то, что называется александрийским стихом, который в том числе является излюбленным размером онтологической лирики.

Некрасов подхватывает пушкинский шестистопный ямб и как бы отвечает ему большим, развернутым стихотворением, из которого мы прочтем три строфы и посмотрим, что отвечает Некрасов Пушкину ровно через 30 лет.

Не помню над собой я песни сладкогласной!

В небесной красоте, неслышимо, как дух,

Слетая с высоты, младенческий мой слух

Она гармонии волшебной не учила,

В пеленках у меня свирели не забыла,

Среди забав моих и отроческих дум

Мечтой неясною не волновала ум

И не явилась вдруг восторженному взору

Подругой любящей в блаженную ту пору,

Когда томительно волнуют нашу кровь

Неразделимые и Муза и Любовь…

Замечательна здесь стилизация Некрасова, очень тонкая стилизация не столько под слог Пушкина, сколько вообще под слог онтологической лирики золотого века. Это и подбор слов, потому что в каждой строке обязательно одно, два, три словечка, которые использовали поэты так называемой школы гармонической точности, поэты школы Жуковского и Пушкина. И все слова эти с таким положительным значением, все с семантическим знаком плюс. «Нет, Музы ласково поющей и прекрасной» — все слова положительные. «Песня сладкогласная» — нарочито рифмуется «прекрасной» и «сладкогласной». И всегда, когда Некрасову нужно было слегка поиздеваться над вот этой журчащей, струящейся, гармонической лирикой золотого века, он выбирал самые банальные рифмы: и глагольные рифмы «учила — забыла», «дух — слух», потом «дум — ум», «взору — пору» и, наконец, «кровь — любовь» — все эти рифменные пары в попарной рифмовке александрийского стиха просто совершенно демонстративны, но также демонстративный подбор слов, повторяю.

Строка переливается в другую, к ней присоединяется следующая, и в течение (давайте посчитаем) десяти строк так и не поставлена точка, пока наконец вот этот журчащий стих один за другим не приводит нас к гармоническому многоточию — «неразделимые и Муза и любовь…». Но всему этому придает в высшей степени иронический оттенок постоянное присутствие частицы «не» и ее отрицательные эквиваленты: «не помню», «не учила», «не забыла», «не волновала», «не являлась», и это настойчивое повторение глаголов с частицей «не» подготавливает перелом второй строфы. Этот перелом подобен старому доброму приему recusatio (так он по-латыни называется), то есть отказа. Еще Сафо отказывалась петь пехоту и войну и утверждала, что для нее гораздо естественнее петь подруг и их нежные забавы. Так же и Некрасов: он отказывается, по сути, от привычных тем высокой поэзии, нежной поэзии, гармонической поэзии, и этот отказ передает через смещение темы музы. Давайте прочитаем и посмотрим, что происходит с музой и со стихом одновременно:

Но рано надо мной отяготели узы

Другой, неласковой и нелюбимой Музы,

Печальной спутницы печальных бедняков,

Рожденных для труда, страданья и оков, —

Той Музы плачущей, скорбящей и болящей,

Всечасно жаждущей, униженно просящей,

Которой золото — единственный кумир…

В усладу нового пришельца в божий мир,

В убогой хижине, пред дымною лучиной,

Согбенная трудом, убитая кручиной,

Она певала мне — и полон был тоской

И вечной жалобой напев ее простой.

Дальше знаменитые некрасовские тройные градации, то есть обязательно по три слова через запятую или с союзом «и», и в хорошем, и в плохом. Скажем, из «Рыцаря на час» знаменитые слова, мы не раз будем их цитировать:

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!

Опять обязательно три члена градации с постоянным усилением признака: «ликующих» — это еще нейтрально, «праздно болтающих» — это отрицательно, а вот «обагряющих руки в крови» — это уже преступление, и это преступление третьего члена градации явно дает отсвет на первые, то есть ликовать — это тоже преступление, и праздно болтать — преступление. И та кровь, которой обагряют руки палачи, она так или иначе пятнает и ликующих, и праздно болтающих. Вот эти тройные градации Некрасова воздействовали на читателей чрезвычайно.

И вот здесь: «Рожденных для труда, страданья и оков». С каждым членом градации воздействие все сильнее. «Рожденных для труда» — это, допустим, многие, «страданья» — это уже избранные, а «оков» — это избранные среди избранных. Дальше эти градации усиливаются: «Той Музы плачущей, скорбящей и болящей». Опять три члена градации и опять с усилением: «плачущей» — это сильное слово, «скорбящей» — сильнее, а «болящей» — еще сильнее, то есть градация такая форсированная, можно сказать, но ее усиливает, конечно, это шипение. Давайте еще раз прислушаемся к подобному же шипению в градации из «Рыцаря на час». Еще раз прочитаю, уже в новом контексте. «От ликующих, праздно болтающих, // Обагряющих руки в крови» — так любит Некрасов причастия поставить в градационную цепочку. Это причастия-признаки или уже субстантивированные причастия, и они с этим плачущим шипением. Так вот, «Музы плачущей, скорбящей и болящей», но этих трех мало, и Некрасов добавляет: «Всечасно жаждущей, униженно просящей». Это редкий случай, когда даны пять членов градации и все с шипением, пять причастий подряд.

То, что было журчанием, переливанием из строки в строку, гармоническим, в первой строфе, здесь становится таким неумолчным плачем, плачем, который никак не может остановиться. Пять членов градации уже ударили по читателю, но так этого мало: «В усладу нового пришельца в божий мир, // В убогой хижине, пред дымною лучиной, // Согбенная трудом, убитая кручиной» — еще дополнительные признаки параллельные все сильнее и сильнее. «Она певала мне и полон был тоской // И вечной жалобой напев ее простой»: муза выступает в роли няни, и тот образ няни, который был задан Пушкиным, здесь смещен. Это такой обобщенный народный женский образ, который невозможно вытеснить из детского, юношеского сознания и, наконец, из сознания поэта.

И, наконец, апофеоз (пропускаем две строфы) этого стихотворения следующий: «Так вечно плачущей и непонятной девы // Лелеяли мой слух суровые напевы». Метод Некрасова уже виден здесь в контрастном сочетании как бы несочетаемых слов. «Лелеяли» — слово из словаря школы гармонической точности, школы Жуковского и Пушкина, но суровые напевы никак не могут лелеять. Это невозможное сочетание ни у Жуковского, ни у Пушкина, ни у Батюшкова, ни у одного из поэтов золотого века. Некрасов сознательно сталкивает совершенно несочетаемые слова, иронически и скорбно:

Лелеяли мой дух суровые напевы,

Покуда наконец обычной чередой

Я с нею не вступил в ожесточенный бой.

Но с детства прочного и кровного союза

Со мною разорвать не торопилась Муза:

Чрез бездны темные Насилия и Зла,

Труда и Голода она меня вела…

Опять градация, мало того, градация, где каждое из существительных поставлено с большой буквы: «Насилия» с большой буквы, «Зла», «Труда» и «Голода». Все с большой буквы. Это некие сущности, персонифицированные, почти в духе поэзии XVIII века. Здесь Некрасов переходит на ораторский, декламационный стих таким образом:

Чрез бездны темные Насилия и Зла,

Труда и Голода она меня вела —

Почувствовать свои страданья научила

И свету возвестить о них благословила…

Итак, эта муза неотступна, она ведет поэта в темных безднах, и здесь это аллегории в духе высокой поэзии не только начала XIX, но и XVIII века. Эти аллегории даны здесь совершенно всерьез. Некрасов, который умел так тонко пародировать, иронически стилизовать иные стили, совершенно серьезно, с пафосом, без тени улыбки переходит на высокий слог, переходит к декламации, к почти одическому голосу. Он имеет на это право, поскольку главная сила Некрасова не в одном каком-то тоне, не в одной интонации, не в одной усвоенной манере, а именно в контрастном чередовании совершенно разных манер, и то, что может вне контекста, вырванным из контекста показаться наивным и слишком форсированным, в целом в его стихотворениях воспринимается как еще одно сильное средство среди самых разнообразных других сильных средств.

Читайте также:  Русский народный костюм для садика

Два слова еще прежде. Понятно, что это стихотворение подводит итоги реформе 1861 года, освобождения крестьян. Прошло 12-13 лет, и пора откликнуться, подвести первый баланс, черкнуть эту эпоху, и вот Некрасов решается на это в форме элегии.

Пускай нам говорит изменчивая мода,

Что тема старая «страдания народа»

И что поэзия забыть ее должна.

Не верьте, юноши! Не стареет она.

О, если бы ее могли состарить годы!

Процвел бы божий мир!… Увы! Пока народы

Влачатся в нищете, покорствуя бичам,

Как тощие стада по скошенным лугам,

Оплакивать их рок, служить им будет муза,

И в мире нет прочней, прекраснее союза!…

Толпе напоминать, что бедствует народ

В то время, как она ликует и поет,

К народу возбуждать вниманье сильных мира —

Чему достойнее служить могла бы лира?…

Вот как откликаются строки из «Музы»: «Но с детства прочного и кровного союза // Со мною разорвать не торопилась Муза», — было сказано в стихотворении 1851 года, а в 1874 — «Оплакивать их рок, служить им будет муза, // И в мире нет прочней, прекраснее союза!…». Так перекликаются строки Некрасова через много лет, и такова рефлексия на тему, любимую Некрасовым, главную в его поэзии, тему страданий народа. Вот первая строфа. Здесь, конечно, очень сильны пушкинские ассоциации. «…Пока народы // Влачатся в нищете, покорствуя бичам, // Как тощие стада по скошенным лугам» — явная аллюзия на стихотворение Пушкина «Деревня». И не случайно явно пушкинский ореол следующей строфы: «Я лиру посвятил [само сочетание слов вызывает многочисленные пушкинские ассоциации] народу своему // Быть может, я умру неведомый ему, // Но я ему служил — и сердцем я спокоен…». Замечательно в этих строках соответствие классической поэтике, очень строгое соответствие цезуре: одна часть фразы до цезуры, одна после, очень четкие параллелизмы и антитезы. Классическая поэтика перед нами.

Пускай наносит вред врагу не каждый воин,

Но каждый в бой иди! А бой решит судьба…

Я видел красный день: в России нет раба!

И слезы сладкие я пролил в умиленьи…

«Довольно ликовать в наивном увлеченьи, —

Шепнула Муза мне. — Пора идти вперед:

Народ освобожден, но счастлив ли народ. »

Муза продолжает выполнять в жизни поэта особую роль некоего голоса, своего рода даймониона, как у Сократа, разве что Сократу его демон говорил, куда не надо идти и что не надо делать, а у Некрасова его демон, его муза выполняет всегдашнюю роль. Она всегда его лишает покоя, она шепчет ему что-то, что выводит его из равновесия. Она не дает ему застыть, и она постоянно стучится в его сердце. Да, муза продолжает выполнять в жизни Некрасова роль гражданской совести.

Дальше эта классическая поэтика разрешается совершенно удивительным парадоксом, на который обычно мало обращают внимание. Некрасов разворачивает очень старый, еще идущий с древнегреческих времен миф, а именно миф о власти поэта, которую можно назвать орфической. Если посмотреть иконографию Орфея и мотивы, связанные с ним в поэзии, мы убедимся, что Орфей обладал магической властью, к нему сходились звери, и хищные, и травоядные. Понятное дело, что хищные и травоядные звери, как и в раю, мирно уживались друг с другом, теснясь вокруг Орфея. Орфей сдвигал камни, и природа откликалась на его песнь. И вот Некрасов разворачивает именно этот миф, с тем чтобы привести его к горькому парадоксу.

И начинает он его тоже очень классическим пейзажным зачином:

Уж вечер настает [почти жуковский зачин]. Волнуемый мечтами,

По нивам, по лугам, уставленным стогами,

Задумчиво брожу в прохладной полутьме,

И песнь сама собой слагается в уме,

Недавних, тайных дум живое воплощенье:

На сельские труды зову благословенье:

Народному врагу проклятие сулю,

А другу у небес могущества молю,

И песнь моя громка. Ей вторят долы, нивы,

И эхо дальних гор ей шлет свои отзывы,

И лес откликнулся… Природа внемлет мне…

Вот власть над природой. Вот она, поэтическая магия. Вот небесный волшебный дар, который способен соединить поэта с природой и подчинить ему природу.

Но тот, о ком пою в вечерней тишине,

Кому посвящены мечтания поэта,

Увы! Не внемлет мне — и не дает ответа…

Программа завоевания образованного читателя

И тогда вопрос: а кому адресованы в таком случае стихи Некрасова? Это важнейший вопрос. Кто адресат? Как мы видим, не народ. Пытаясь мифически адресовать стихи народу, некрасовский поэт, герой его стихов, обречен на разочарование. Адресатом является прежде всего интеллигентный читатель, и о народных страданиях Некрасов рассказывает грамотной России. И цель его — обрести полную власть над этим читателем, изменить его сознание, каким-то образом внедриться в его думы, его сны, его ежедневные сомнения, стать частью его внутреннего состава, стать неотступным. И это очень серьезная программа, которой прежде никто не то что не реализовывал на Руси, но даже и никто прежде не ставил такой задачи. Никто не пытался с такой силой воздействовать на читателя.

Именно воздействие, власть над читателем является важнейшей темой стихотворений Некрасова. Он не просто должен рассказать о народных страданиях читателю, а он должен заразить читателя этой темой, замучить его, заставить рыдать в голос, петь об этом, и, как муза постоянно мучает самого некрасовского поэта, стучится к нему, шепчет, вмешивается, и этот голос преследует его, и от него никак не отвязаться, так же и голос стихов Некрасова должен быть неотвязным. Недаром одна из метафор эпохи носилась в воздухе. Вспомним роман Войнич «Овод». Революционная поэзия должна быть мучительной, она должна кусать, она должна навязываться, преследовать, и она должна быть непобедимой. Как этого добиться?

Вот эти строчки, которые я уже два раза цитировал, про ликующих, праздно болтающих и обагряющих руки в крови, мы находим, например, в мемуарном романе И.А. Бунина «Жизнь Арсеньева», и он с негодованием и презрением говорит о том, что, в какую компанию городскую ни попадешь, везде читают или поют эти стихи и подобные им, они неотвязны.

Если посмотреть глобально на воздействие некрасовских стихов, то мы убедимся в том, что вообще направление умов изменилось в целом, не только, конечно, под воздействием Некрасова. На русского интеллигента повлияла вся русская литература, но Некрасов, конечно, в самых первых рядах, и, может быть, здесь он главный человек. Ликовать, как пишет в «Рыцаре на час» Некрасов, стало уже неприлично, и нормально для русского интеллигентного человека стало стыдиться своих привилегий, своего благосостояния, и этот стыд, эту внутреннюю борьбу трудно переоценить.

Арсенал поэта: от баллады к тоскливой заплачке

Поздняя осень. Грачи улетели,

Лес обнажился, поля опустели,

Только не сжата полоска одна…

Грустную думу наводит она.

Кажется, шепчут колосья друг другу:

«Скучно нам слушать осеннюю вьюгу,

Скучно склоняться до самой земли,

Тучные зерна купая в пыли!

Нас, что ни ночь, разоряют станицы

Всякой пролетной прожорливой птицы,

Заяц нас топчет, и буря нас бьет…

Где же наш пахарь? Чего еще ждет?

Или мы хуже других уродились?

Или недружно цвели-колосились?

Нет! Мы не хуже других — и давно

В нас налилось и созрело зерно.

Не для того же пахал он и сеял,

Чтобы нас ветер осенний развеял. »

Ветер несет им печальный ответ:

— Вашему пахарю моченьки нет.

Знал, для чего и пахал он и сеял,

Да не по силам работу затеял.

Плохо бедняге — не ест и не пьет,

Руки, что вывели борозды эти,

Высохли в щепку, повисли, как плети.

Очи потускли, и голос пропал,

Что заунывную песню певал,

Как на соху, налегая рукою,

Пахарь задумчиво шел полосою.

Это стихотворение в чем-то напоминает балладные формы Лермонтова, и, собственно, этот трехстопный дактиль перекликается с амфибрахием лермонтовских «Трех пальм»: там тоже некие растения, олицетворенные, аллегорические, роптали, ждали, надеялись, и тоже все кончилось плохо. Эти лермонтовские ассоциации являются балладными, и Некрасов отталкивается от баллады лермонтовского типа, с персонифицированными стихиями и элементами природы. Здесь ропщет и плачет несжатая полоса, и ей отвечает ветер.

Вот это умение насытить трехсложник слезами, горем, тоской, всем этим заразительным и навязчивым, от чего невозможно отстраниться, вот в этом есть какая-то особая заслуга Некрасова в истории русской просодии. Годунов-Чердынцев сложно относится к Некрасову — это уже упомянутый нами герой романа Набокова «Дар», который пишет биографию Чернышевского и постоянно упоминает Некрасова, — но он не может не преклониться перед широко рокочущим некрасовским стихом. Этот размах трехсложника с его плачем, с его скорбью.

Дактиль «Несжатой полосы» просто набухает, можно сказать, тоской. Начинается все с традиционной пейзажной тоски: «Поздняя осень. Грачи улетели, // Лес обнажился, поля опустели». Все элементы параллелизмов, здесь формула до цезуры, формула после: «Поздняя осень» — цезура, «Грачи улетели» — стиховая пауза, «Лес обнажился» — цезура, «Поля опустели» — стиховая пауза. Вот эта осенняя тоска в каждом из элементов стиха, в каждой половинке строки. Но это традиционная пейзажная тоска, дальше она разрешается жалобой полоски, вот этой несжатой: «Только не сжата полоска одна… // Грустную думу наводит она». И дальше смотрите, как нагнетаются словесные ряды: «скучно», повтор «скучно», «склоняться», «тучные зерна купая в пыли». И дальше жалоба: «Нас разоряют станицы // Всякой пролетной прожорливой птицы». И дальше продолжаются параллельные ряды: «Заяц нас топчет, и буря нас бьет…», и дальше традиционные для Некрасова скорбные вопросы: «Где же наш пахарь? Чего еще ждет?»

Можно сказать о полном ощущении эмпатии, то есть проникновении некрасовского поэта в речь мужика, в народную речь, и он становится как бы выразителем народной речи, ее посредником между народом и читающей публикой, рупором скрытого народного голоса или передатчиком сказанных, но никем не услышанных народных слов. И вот начинается все, видите, с балладных жалоб и ответов. Это неведомый для грамотного россиянина мир, где жалуются колосья, им отвечает ветер. И что же этот ветер говорит? Он берет обобщенного мужика, который надорвался на работе. «Несжатая полоса» — это не просто история о каком-то бедствующем мужике. Это не просто балладная частная история. Нет, это история русского народа. Предельность обобщения свойственна уже этому стихотворению.

Арсенал поэта: тайна горького смеха

Тут же по контрасту 1855 год — «Забытая деревня». Это средства иронии и сарказма, которыми Некрасов владел в совершенстве. Стихотворение отличается, по-моему, крайним остроумием, и это остроумие самого скорбного свойства.

У бурмистра Власа бабушка Ненила

Починить избенку лесу попросила.

Отвечал: нет лесу, и не жди — не будет!

«Вот приедет барин — барин нас рассудит,

Барин сам увидит, что плоха избушка,

И велит дать лесу», — думает старушка.

Как-то по соседству, лихоимец жадный,

У крестьян землицы косячок изрядный

Оттягал, отрезал плутовским манером.

«Вот приедет барин: будет землемерам! —

Думают крестьяне. — Скажет барин слово —

И землицу нашу отдадут нам снова».

Полюбил Наташу хлебопашец вольный,

Да перечит девке немец сердобольный,

Главный управитель. «Погодим, Игнаша,

Вот приедет барин!» — говорит Наташа.

Малые, большие — дело чуть за спором —

«Вот приедет барин!» — повторяют хором…

Умерла Ненила; на чужой землице

У соседа-плута — урожай сторицей;

Прежние парнишки ходят бородаты;

Хлебопашец вольный угодил в солдаты,

И сама Наташа свадьбой уж не бредит…

Барина все нету… Барин все не едет!

Наконец однажды середи дороги

Шестернею цугом показались дроги:

На дрогах высоких гроб стоит дубовый,

А в гробу-то барин; а за гробом — новый.

Старого отпели, новый слезы вытер,

Сел в свою карету — и уехал в Питер.

Конечно, апофеозом этого ритмического мастерства Некрасова является последняя строфа, где он изумительно управляется с цезурой. «Наконец однажды» — цезура. Мы ждем, некое разрешение многолетней ситуации. «Середи дороги» — напряжение возрастает, стиховая пауза. «Шестернею цугом» — напряжение возрастает. «Шестернею цугом» — понятно, что это серьезный человек едет, потому что шестерка лошадей — это знак знатного, богатого, серьезного человека, аристократа. «Шестернею цугом показались дроги»: мы ждем, что в третьей строке будет разрешение.

«На дрогах высоких» — напряжение еще возрастает, пауза цезурная, «гроб стоит дубовый». Дальше с таким вывертом народного слога: «А в гробу-то барин; а за гробом — новый». С каждой цезурой разочарование, может быть, сменяется надеждой, надежда — разочарованием, но самое поразительное — это две последних строки, в которых разрешается вся ситуация. Замечательно, что до цезуры и после в каждой строке совершается по два действия.

Ведь все стихотворение, все эти пять строф ничего не происходило, все только ждали чего-то, ждали приезда барина, то есть происходили только злоупотребления какие-то, но, собственно, весь ритм стихотворения был окрашен ожиданием, и рефрен «вот приедет барин», «вот приедет барин», «вот приедет барин». Ведь все мы ждали некоего действия, восстанавливающего справедливость, творящего правый суд, и, наконец, действие совершается, причем стремительное, одно действие на полустишие.

Надо сказать, что этот ритм острее воспринимается еще потому, что пятистопный хорей — очень яркий, острый размер, и такой повествовательный, балладный. И вот наконец этот пятистопный хорей с цезурой посередине разрешается действиями: «старого отпели» — первое действие, «новый слезы вытер, сел в свою карету — и уехал в Питер». Стремительность действия: вот эти долгие годы ожидания разрешаются. Конечно, здравый смысл подсказывает нам, что разрешаются одним днем, но ритм стиха подсказывает нам какую-то пятиминутную скорость, как будто бы фильм, который шел своим чередом, с томительными паузами, вдруг пошел с ускорением пленки, в ускоренном режиме, умноженном сначала на 2, потом на 4 и потом на 8: старого отпели быстро, новый слезы вытер еще быстрее, сел в свою карету еще быстрее и уехал в Питер совсем быстро и с ветерком.

Вот над чем иронизирует так остро и тонко Некрасов, над неразрешимостью народного страдания. Тема народных страданий постоянно сопровождается сопутствующей темой — неразрешимость, неизбывность, безнадежность, невозможность. И чем невозможнее утоление народного горя и прекращение народных страданий, чем безнадежнее ситуация в стихах Некрасова, тем сильнее гнев читателя, тем сильнее воздействие на него.

Жанр «народной оперы»

Наконец, после того, как мы обозначили две контрастных стратегии Некрасова в воздействии на читателя и в разворачивании темы народных страданий — с одной стороны, предельная тоска, а с другой стороны, предельная ирония, — мы можем поговорить о синтетических жанрах Некрасова, о его больших формах, о двух его главных стихотворениях, ключевых.

Здесь лирическое стихотворение стремится к большим формам, к двум главным, помимо лирики, родам литературы, а именно к драме и эпосу. Это лирика, разрешающаяся эпосом, и лирика, разрешающаяся драмой. Здесь мы встречаем драматический диалог и драматический монолог. Здесь эпическое повествование и также характерные для эпических форм какие-то грандиозные, широкого размаха обобщения. Кроме того, все возможные лирические жанры призваны в строй, всем производится смотр, возможности всех жанров использованы для воздействия на читателя. Здесь и баллада, и элегия, формы описательной поэзии, разного рода игра с пасторалью. Чего здесь только нет! Это синтетическая форма, в которой все возможные формы работают на одну тему. Для себя я называю эти жанры такой «народной оперой», и это еще потому так воспринимается мной, что в этих стихотворениях все время происходят головокружительные переключения из одной интонации в другую, из одного регистра в другой.

Читайте также:  Чирей на голове лечение народными средствами

«Размышления у парадного подъезда»

Вот парадный подъезд. По торжественным дням,

Одержимый холопским недугом,

Целый город с каким-то испугом

Подъезжает к заветным дверям…

Почему Некрасов не заостряет сатиру на чиновничество, на практику вельмож и просителей? Потому что всю остроту он приберегает для особого рода описательности, для того момента, как появляются мужики. Он вводит ходоков, мужиков, которые шли много-много верст, чтобы о чем-то попросить чиновного вельможу, вводит скромно, буднично: «Раз я видел, сюда мужики подошли». И тут же форсирует: «Деревенские русские люди». Казалось бы, тавтология: мужики, какие же еще? Мужики — деревенские русские люди. Это понятно и без строки, но для Некрасова важно нагнетение, причем нагнетение в каждом слове — «деревенские русские люди», то есть на слово «люди» падает особый смысл. «Помолились на церковь и стали вдали, // Свесив русые головы к груди» — тоже плавная интонация, ритуальная. «Показался швейцар. «Допусти», — говорят // С выраженьем надежды и муки».

«Кто-то крикнул швейцару: «Гони! // Наш не любит оборванной черни!» // И захлопнулась дверь. Постояв, // Развязали кошли пилигримы, // Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв…» Как раз здесь он переходит на четырехстопный анапест, готовя финал первой части, в высшей степени скорбный: «И пошли они, солнцем палимы, // Повторяя: «Суди его Бог!», // Разводя безнадежно руками, // И, покуда я видеть их мог, // С непокрытыми шли головами…» Как они исчезают за горизонтом, в некоей дальней перспективе, в некоей постоянной позе, согбенные, разводящие руками, «И суди его Бог», — говорят со смирением, и эти непокрытые головы.

Задача Некрасова здесь — довести читателя до слез в первой части. Но на этом не кончается. Ведь он вполне мог закончить стихотворение на этом. Ему нужен контраст. И дальше уже начинается острейшая сатира, по контрасту, по антитезе.

А владелец роскошных палат

Еще сном был глубоким объят.

Сатира прерывается. Она потом будет продолжена, но еще острее. Но тут, как бы не выдерживая, полный той же скорбью, что и читатель, и большей скорбью, вмешивается автор. И начинаются его типичные периоды с градациями, с императивами. И это не один императив, это императивы рядами, рядами, рядами:

Ты, считающий жизнью завидною

Упоение лестью бесстыдною,

Волокитство, обжорство, игру,

Четыре элемента градации.

Пробудись! Есть еще наслаждение:

Вороти их! [второй императив] в тебе их спасение!

[и дальше второй обрыв] Но счастливые глухи к добру.

Каждая часть заканчивается многоточием. Дальше уже обобщение с горчайшей интонацией:

Не страшат тебя громы небесные,

А земные ты держишь в руках,

И несут эти люди безвестные

Неисходное горе в сердцах.

Что тебе эта скорбь вопиющая [вот пошло это шипение причастий],

Что тебе этот бедный народ?

Вечным праздником быстро бегущая

Жизнь очнуться тебе не дает.

И к чему? Щелкоперов забавою

Ты народное благо зовешь;

Без него проживешь ты со славою,

И со славой умрешь!

Двухстопный анапест — «и со славой умрешь». А дальше входит идиллия, даже и слово такое произнесено и рифмуется, конечно, с «Сицилией», идиллия, которая служит самой жесткой сатире, причем развернутая, и места на нее не жалеет Некрасов, потому что чем более благостную картину жизни сановника он рисует, тем жестче будет контраст и тем интенсивнее негодование читателя. Зачитаем: «Безмятежней аркадской идиллии // Закатятся преклонные дни». Он переходит к своему любимому приему, мы уже с ним сталкивались — полупародийные стилизации. Некрасов берет эти красивые слова из онтологической поэзии, он заимствует формулы поэзии золотого века: дни преклонные, небо пленительное, тень благовонная.

Но он еще не успокаивается на этом: «Убаюканный ласковым пением // Средиземной волны, — как дитя // Ты уснешь, окружен попечением // Дорогой и любимой семьи // [в скобках] (Ждущей смерти твоей с нетерпением); // Привезут к нам останки твои, // Чтоб почтить похоронною тризною…» Дальше переходит на ораторский слог постепенно: «И сойдешь ты в могилу [многоточие]… Герой, // Втихомолку проклятый отчизною, // Возвеличенный громкой хвалой. » Вот переход на ораторский слог, но тут же Некрасов обрывает его, потому что он должен еще один виток сделать, прежде чем перейти к знаменитому апофеозу, равного которому мы не найдем во всей русской поэзии. Во всем поэтическом народолюбии ничего равного нет этому апофеозу, но мы к нему перейдем.

«Впрочем, что ж мы такую особу // Беспокоим для мелких людей?» — ирония. «Не на них ли нам выместить злобу? — // Безопасней… Еще веселей // В чем-нибудь приискать утешенье…» — ирония наполняется горечью и злобой все больше и больше. «Не беда, что потерпит мужик; // Так ведущее нас провидение [ирония доходит до какого-то предела] // Указало [многоточие]… Да он же привык! // За заставой, в харчевне убогой // Все пропьют бедняки до рубля // И пойдут, побираясь дорогой…» Вот это «пропьют» — любимая тема Некрасова. У него мужики все время все пропивают. Он нарочито эту тему подсказывает оппоненту: пьющие мужики. В «Железной дороге» мужики пьют, в «Размышлениях у парадного подъезда» пьют. Сколько пьют мужики в поэме «Кому на Руси жить хорошо» — мегалитрами, целая глава посвящена питию. Но тема мужицкого пьянства работает не против мужиков, а против их угнетателей, так поворачивает тему Некрасов.

И дальше как он переходит к апофеозу: «И пойдут, побираясь дорогою [растяжка пошла ритмическая], // И застонут…» — пауза цезуры. Если бы я читал вслух, я бы паузу эту томительно продлил: «И застонут [то есть паузу надо долго держать]… Родная земля!» — вот пошел апофеоз, не с новой строки, а посередине строки.

И дальше смотрите, как подхватывает это слово «стонал» Некрасов. Он делает из него суперанафору, то есть повторяющийся многократно зачин строки, с градацией, которая размахивается во всем русском масштабе, в эпическом масштабе. «Стонет он по полям, по дорогам, // Стонет он по тюрьмам, по острогам, // В рудниках, на железной цепи», то есть приводит к пределу. Снова начинает: «Стонет он под овином, под стогом, // Под телегой, ночуя в степи; // Стонет в собственном бедном домишке, // Свету Божьего солнца не рад; // Стонет в каждом глухом городишке, // У подъезда судов и палат». Он приводит к теме этого стихотворения и напоминает нам о судьбе этих ходоков.

Нам это понять трудно, хрестоматийный глянец лежит на этих стихах, но если только немного иметь воображения, представьте себе современников Некрасова, его следующее поколение, как это воспринималось. Ударно, этому стихотворению не было противоядия. Я думаю, рыдали друг у друга на груди, читали, захлебывались этим стихотворением. И это высшая форма поэтической педагогики: так воспитываются поколения, так внушается чувство вины, коллективное чувство вины, и ни покоя нет читателю после этого, ни исхода.

«Железная дорога»

И, наконец, в заключение несколько слов о другом большом стихотворении, «Железная дорога». Казалось бы, все уже средства испробованы. Как еще воздействовать на читателя? Но остается еще одно, самое сильное средство. Его Некрасов использует в своей фактически поэме «Железная дорога», в лирическом стихотворении, переходящем в поэму. Здесь особенно силен драматический элемент, элемент диалогов, монологов, обращений, и сама ситуация драматическая дана. Это сцена в вагоне, диалоговый треугольник: оратор-поэт, Ваня, юный барчонок, и его отец, который пытается охранить Ваню от воздействия поэта-пропагандиста. И какая же новая эмоция использована Некрасовым для воздействия на Ваню, то есть на будущие поколения, и на читателя? Ужас, балладный ужас и вся традиция ужасного использована в этом стихотворении. Конечно, восстание мертвых — это тот ресурс, которым Некрасов не мог не воспользоваться для своих предельных задач.

Славная осень! Здоровый, ядреный

Воздух усталые силы бодрит;

Лед неокрепший на речке студеной

Словно как тающий сахар лежит;

Около леса, как в мягкой постели,

Выспаться можно — покой и простор!

Листья поблекнуть еще не успели,

Желты и свежи лежат, как ковер.

Заметим, замечательно пользуется здесь параллелизмом природа-быт Некрасов. У него трава — это постель, листья — ковер, и даже лед на речке как тающий сахар. Так и видна некая интерьерная картинка: вот тебе постель, мягкая, уютная, вот тебе ковер, вот тебе стол и на нем кусочки сахара лежат.

Славная осень! Морозные ночи,

Нет безобразья в природе! И кочи,

И моховые болота, и пни —

Все хорошо под сиянием лунным,

Всюду родимую Русь узнаю…

Быстро лечу я по рельсам чугунным,

Вот первый элемент контраста, и дальше он переходит к драматической сцене, разговор с Ваней начинается, и именно после этой идиллической картины — настоящая русская идиллия «нет безобразья в природе» — читаем:

Труд этот, Ваня, был страшно громаден —

Не по плечу одному!

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Водит он армии; в море судами

Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Сначала персонифицированный голод, царь-голод становится персонажем стихотворения:

Он-то согнал сюда массы народные.

Многие — в страшной борьбе,

В жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.

Чу, восклицанья послышались грозные!

Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стекла морозные…

Что там? Толпа мертвецов!

Только недавно еще «Славная осень, здоровый, ядреный…», а тут, видите, уже:

То обгоняют дорогу чугунную,

То сторонами бегут.

Слышишь ты пение?… «В ночь эту лунную,

Любо нам видеть свой труд!»

И мы вспоминаем эпиграф, как раз разговор в прозе Вани и его папаши:

«Ваня (в кучерском ярмячке)

Папаша! Кто строил эту дорогу?

Папаша (В пальто на красной подкладке)

Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька!

И отвечают они ему: «Любо нам видеть свой труд [это не Клейнмихель строил, это мы строили]!»

Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цынгой.

Грабили нас грамотеи-десятники,

Секло начальство, давила нужда… [вот и перечисления, перечисления параллельные]…

Дальше высокий слог подпускает Некрасов, и он всегда в этих контрастах очень сильно работает: «…Божии ратники, // Мирные дети труда!» После всего этого балладного ужаса можно и подпустить высокого слога: «Божии ратники, мирные дети труда».

Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено…

Все ли нас, бедных, добром поминаете

Вот этот дактиль, такой страшный дактиль, настолько силен, что, скажем, любитель, исследователь Некрасова, всю свою жизнь им занимавшийся, К. Чуковский, использовал его в своем «Крокодиле». Когда звери являются в Петроград, они начинают о своих бедствиях и о том, как их в клетки помещают, говорить именно некрасовским дактилем из «Железной дороги». Он заразительный, он сразу вызывает определенные ассоциации.

Мало этого еще Некрасову, он дает общую массу мертвецов, дальше он должен сфокусировать ужас. И вот появляется герой в фокусе:

Стыдно робеть, закрываться перчаткою,

Ты уж не маленький [многоточие снова]. Волосом рус,

Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

Высокорослый, больной белорус…

Уже зная поэтику Некрасова, мы знаем, что по закону контраста — а, видимо, такой закон есть в поэзии Некрасова — дальше должен быть высокий слог, одическая декламация. Так и случается в этом стихотворении, он оправдывает наши ожидания:

Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:

Трудно свой хлеб добывал человек!

Не разогнул свою спину горбатую [начинается раскрутка к высокому слогу]

Он и теперь еще: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

Мерзлую землю долбит!

Вот эта тоже негативная картина — «тупо молчит, механически ржавой лопатою мерзлую землю долбит» — подводит нас к высоким словам:

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять…

Благослови же [императив] работу народную

И научись мужика уважать.

Дальше новый круг высокого слога: «Да не робей за отчизну любезную…» — вот пошли высокие слова: «благородную», «любезную». «Вынес достаточно русский народ, // Вынес эту дорогу железную — // Вынесет все, что Господь ни пошлет! // Вынесет все [эмфатический повтор] — и широкую, ясную // Грудью дорогу проложит себе». Намеренное противоречие: только что говорилось о впалой груди белоруса, а тут «широкую, ясную грудью дорогу проложит себе». А дальше поговорка, это вошло и в школьный словарь, и часто с иронией говорится разными людьми, потому что из памяти не выкинуть этих слов: «Жаль только — жить в эту пору прекрасную // Уж не придется — ни мне, ни тебе». Эти американские горки интонаций и эмоциональные американские горки: только был ужас и сострадание — тут же высокий слог и народ как единый олицетворенный образ прокладывает себе широкой грудью дорогу. Нет уже ни спины горбатой, ни впалой груди, а есть грандиозный, могучий русский народ. И тут же срыв: «Жаль только — жить в эту пору прекрасную // Уж не придется — ни мне, ни тебе».

Я не буду до конца зачитывать это стихотворение. Главное — понять принцип контраста. И скажу только одно: Некрасов здесь договорился до очень мощного приема. Если «Размышления у парадного подъезда» завершаются апофеозом, надрывной, мощной интонацией, то, наоборот, в «Железной дороге» в конце Некрасов убирает всякое напряжение, переходит на иронию, на почти издевательский тон. Он выполняет требование папаши показать светлую сторону и показывает, чем завершилось строительство железной дороги.

Зачитаю финальный фрагмент:

Праздный народ расступается чинно…

Пот отирает купчина с лица

И говорит, подбоченясь картинно:

«Ладно… Нешто… Молодца!… Молодца»…

С Богом, теперь по домам, — проздравляю!

(Шапки долой — коли я говорю!)

Бочку рабочим вина выставляю

Перед нами такой эпический момент: народные массы, купчина на первом плане. Такой речевой жест:

Кто-то «ура» закричал, Подхватили

Громче, дружнее, протяжнее… Глядь:

С песней десятники бочку катили…

Тут и ленивый не мог устоять!

Выпряг народ лошадей — и купчину

С криком «ура» по дороге помчал…

Кажется, трудно отрадней картину

На этом заканчивается это стихотворение или поэма, и мы понимаем, что финал «Железной дороги» не так уж сильно отличается от финала «Размышлений у парадного подъезда», потому что мысль та же: это безысходность народных страданий, безответность народа, отсутствие его реакции. В финале стихотворения народ выпрягает лошадей и сам впрягается в повозку и триумфально везет купца. Вспоминается формула из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»: «Ты и обильная, ты и бессильная, Матушка Русь!»

Контрасты, жгучие, невероятные контрасты народной жизни: народ-герой, народ-богатырь, который широкой грудью дорогу себе прокладывает, — народ безответный, народ, так привыкший к страданию, что можно все сделать с ним, — это другое. Вот задача Некрасова в финале — каждый раз достичь предельной горечи, в данном случае средствами иронии, предельной безысходности. Если и не вызывает рыданий финал стихотворения «Железная дорога», то во всяком случае это горькое чувство вложено в душу читателя и остается в нем предельно долго.

Айхенвальд Ю. Некрасов // Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. М., 2015.

Андреевский С. А. «О Некрасове» // Литературные чтения, СПб., 1891.

Бухштаб Б. Н.А. Некрасов: проблемы творчества. Л., 1989.

Вацуро В.Э. Некрасов и петербургские словесники: Из записок филолога // Русская речь. – 1993. № 5.

Лурье С.А. Некрасов и смерть: (О творчестве Н.А. Некрасова) // Звезда. – 1998. – № 3.

Розанова Л.А. Поэма Н.А. Некрасова «Кому на

Курс: «Поэты прозаического века»

Лекция: «Тема народных страданий в лирике Некрасова»

Источник

Правильные рекомендации